![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
или картинки из Дома ребенка
Я уже писала однажды о своей работе в Доме ребенка. И пусть прошло 15 лет, воспоминания никуда не делись, а некоторые из них до сих пор, как пепел Клааса, стучат в мое сердце. Недавно в ЖЖ уважаемой Домохозяйки опять затронули тему сирот, и я поняла, что нужно бросить работу и написать то, о чем помню, иначе не будет мне покоя.
Я пришла в Дом ребенка на волне поднявшегося в СССР интереса к брошенным, никому, кроме государства не нужным, детям-сиротам. Тогда как раз вошел в силу Детский Фонд Лиханова, и все взгляды обратились на казенные приюты для больших и маленьких обездоленных детей. Вскрывались страшные вещи, происходившие в этих заведениях: избиения, голод, потому что сирот не обкрадывал только очень ленивый, изнасилования и многое другое. Детский Фонд поддерживал детские дома финансово, и в них стали набирать новых людей, с педагогическим образованием, в надежде, что они сумеют переломить сложившуюся практику.
Ничего не могу сказать про остальные приюты, я в них не работала, а только читала то, что печаталось тогда в газетах. Но в Доме ребенка, в котором довелось поработать мне, никаких ужасов и издевательств над детьми не происходило и до этой волны. Там работал давно сложившийся коллектив - да, женщины, да, они грызлись между собой, как паучихи в банке, стремясь получить как можно больше смен и, соответственно, заработать как можно больше денег, но на детях это не отражалось. Мужчина там работал один - главврач. Кстати, там и сейчас главврач мужчина, только уже другой, но это, в общем, к делу отношения не имеет.
У нас очень следили за тем, чтобы дети получали всю положенную им еду, а кормили их - с учетом финансовых вливаний - очень и очень хорошо. Мои ровесники поймут, что я имею в виду, услышав, что детям давали шпроты, апельсины и бананы, даже бутерброды с красной икрой. Мой собственная дочь таких деликатесов не видела, и кто посмеет бросить в меня камень, если я признаюсь, что иногда делила два банана на троих детей, чтобы угостить своего ребенка, зашедшего ко мне в группу после школы? Тем более, что нашим детям было все равно - банан или печенье, и более того, печенье они предпочитали заморским фруктам. Впрочем, я этим не злоупотребляла, честное слово.
И работали мы, как проклятые. Старая гвардия, то есть давно работавшие там воспитатели и медсестры, сопротивлялись нововведениям, как могли. В моем корпусе было четыре группы - две средние и две старшие, по пять воспитателей в каждой, причем каждая пятая была вновь принятой на работу и обязательно с высшим педагогическим образованием, пусть и не дошкольным (тоже странно, правда? Но так уж оно было). Нам, молодым, хотелось, чтобы на каждой группе работали, как положено по штату, две няни, но старые и опытные стояли насмерть, поэтому постоянная няня на все четыре группы была одна - во второй старшей, а в остальных няньки появлялись и тут же исчезали. Съедали их. Воспитателям, работавшим без няни, полагались доплата - санитарские. Вот за эту доплату старые тетки и бились до конца.
Платили нам, между прочим, очень хорошо. Оклад у нас был с надбавкой за работу в сиротском учреждении, вдвойне оплачивались смены в выходные и праздничные дни, сколько-то процентов мы получали за ночные смены (без права сна), ну, и санитарские. Даже я, работая только свои смены - очень редко приходилось заменять заболевшую коллегу - получала больше, чем рабочий на крупном заводе. А уж тетки, пахавшие на две ставки, получали и вовсе ого-го. Правда, ценой собственного здоровья, потому что иногда они не покидали Дом ребенка по двое-трое суток подряд, но их это не волновало. Они к этому за много лет привыкли, и детей маленьких у них давно уже не было, так что наши отказы подмениться сменой всегда вызывали у них бурю негодования. Однако деньги, которые я там ежемесячно получала, хотя и не были лишними, все же приводили меня к модному ныне термину - когнитивный диссонанс. Ибо с одной стороны, за пахоту там мы все же получали слишком мало (кто не верит, может прочитать рассказ "Настоящий страх", я там довольно подробно описываю все то, что входило в наши обязанности), а по сути нам платили за то, что мы растили будущих потенциальных алкоголиков, бомжей, воров, проституток и даже убийц, ибо яблоко от яблоньки, а наследственность у наших деток была та еще. Ведь кто в основном сдавал детей в приюты? Правильно, вот эти самые. Либо сдавали сами, потому что процедура была крайне простой: достаточно было привести ребенка и написать заявление в произвольной форме, типа "денег нет, кормить нечем" (говорят, раньше это было не так легко, но все поменялось после того, как один ребенок зимой чуть не замерз на пороге нашего гостеприимного дома - беспутная мамка привела и бросила его, хорошо, кто-то из персонала вышел и увидел продрогшего малыша), либо их по суду лишали родительских прав, а детей привозили к нам на милицейском воронке. И основной контингент наших деток назывался "социальные сироты", хотя были, конечно, и реальные. Но так мало, что эти случаи можно перечислить по пальцам.
Вот о детках я и хочу рассказать. О тех, кого помню до сих пор.
1. Плисецкая. Не помню, как ее звали, но это неважно, потому что мы ее называли по фамилии знаменитой балерины. Очень уж у нее походка была характерная - она всегда ходила на цыпочках, чуть пошатываясь. Плисецкую привезла милиция, и мы выдирали ее из рук милиционеров с трудом - она, перепуганная до смерти, тихонько завывала и цепко держалась за китель инспектора детской комнаты. Милиция Плисецкую и нашла, точнее, вынесла из запертой квартиры мамашки-алкоголички, куда-то без вести пропавшей. Вызвала милицию бдительная соседка, обратившая внимание, что молодой алкашки не видно уже несколько дней, а ведь у нее ребенок. Дверь взломали, и полумертвую от голода и страха Плисецкую привезли к нам. Ей было три года, но выглядела она на полтора, а то и младше. Худющая, ручки и ножки, как спички, и серые глазищи на лице размером с кулачок. Она не умела есть, ела только хлеб и печенье, запивая их водой. Ложку она, видимо, до нашего приюта в руках не держала никогда, и что такое суп и картофельное пюре, не знала. Первые три месяца мы кормили ее с ложки, силком, а она билась, сопротивлялась и выплевывала суп, кашу, котлеты и яблоки. Зато сразу полюбила компоты и кисели. Разговаривать она тоже не умела, не знала ни одного слова, кроме "блять" - это выговаривала чистенько, а в остальных случаях просто мычала. Еще она до полусмерти боялась ванны, мыла и губки - всякий раз, как мне приходилось ее купать, у нее начиналась истерика. Истерика начиналась и тогда, когда нужно было постричь ей ногти. Мы все были уверены, что она не выживет, и только молились, когда шли на смену: лишь бы не на моей, Господи.
Но Плисецкая выжила, "вылюднела", как говорят у нас в городе, научилась есть сама ложкой, пользоваться горшком, сама одевалась, полюбила щи, с удовольствием забиралась в ванну и заговорила. Вот только походка у нее осталась прежняя - на цыпочках, пошатываясь, и она так и не смирилась с ножницами и расческой. Истерик больше не закатывала, но смотрела дикими глазами, сжимаясь в маленький комочек, и даже, кажется, не дышала.
2. Матвейка. Его звали не Матвеем, но он был так похож на персонажа русских народных сказок - беловолосый, голубоглазый, совершенно очаровательный - что с чьей-то легкой руки его прозвали Матвейкой, так и прижилось. Матвейка тоже был из моей четверки, то есть я его купала и стригла ему ногти. Он был очень славным пареньком, добрым, нежным и покладистым, и его все любили. Матвейку родила юная деревенская девочка, учившаяся у нас в техникуме, оставила в роддоме, не подписав "отказное письмо", и уехала куда-то, а мальчик оказался в приюте. Однажды я поставила его в ванну, чтобы ополоснуть под душем, а из крана внезапно хлынула горячая вода, и я ошпарила Матвейке пальчики на ноге. Мы с напарницей закутали ребенка, и я, рыдая, с ним на руках бегом побежала в городскую больницу, находившуюся прямо через дорогу от нашего заведения. "Ах, из Дома ребенка! - презрительно протянула врач в приемном отделении. - Ничего удивительного, что вы его ошпарили, вам там на детей наплевать". Я не стала с ней спорить, сознавая свою вину, но когда отнесла Матвейку в палату и увидела там "домашних" детей, обваренных супом, чаем, кипятком из чайника и Бог знает, чем еще, поняла, что клеймо "воспитателка из Дома ребенка" - это своего рода способ защиты, ибо чем тогда можно объяснить этих несчастных деток, страдавших куда сильнее нашего казенного Матвейки? Мы ходили к нему каждый день, а, забирая через неделю, услышали от медсестры отделения: "Все бы домашние дети такие были, как ваш сирота". Когда возникла возможность усыновить Матвейку, главврач объявил всесоюзный розыск мамаши, и она с мужем приехала за малышом. Муж-тракторист, она доярка, у них трое своих детей - им не нужен был этот ребенок, а ее муж впервые услышал о нем из письма в сельсовет. Женщина, мечтавшая усыновить Матвейку, валялась у них в ногах. Эту сцену я буду помнить всегда - она умоляла их отдать мальчика ей, и родная мать была готова скинуть эту "обузу", три года не напоминавшую о себе, с плеч долой, но муж был непреклонен: "В селе все знают, что мы поехали за ребенком, так что без него мы вернуться не можем". Не знаю, какая судьба досталась Матвейке в семье родной матери. Хотелось бы надеяться, что не самая печальная.
3. Михуильчик. Именно так мы все называли Мишуту, потому что член у него был…Ох, ребята, и член у него был! Михуильчик был лапочкой - кудрявый, темноволосый, черноглазый, ласковый, умненький и серьезный. Его любили все - его просто нельзя было не любить. Мать отказалась от Михуильчика в роддоме, и все были в шоке, потому что еврейские матери обычно не бросают своих детей. Но Михуильчику повезло - в три года его усыновила славная семья. Он вытянул выигрышный билет. Его несколько раз приводили к нам "на смотрины" - новые родители очень гордились своим сыном. Мы все радовались, встречая серьезного Мишуту с подарками для всей группы, но все-таки посоветовали приемным родителям больше не приводить его в казенный дом. Чем скорее ребенок забудет свое сиротское прошлое, тем лучше для него. Через три года я случайно встретила его с мамой на улице. Он уже собирался в первый класс и напрочь забыл о кроватке, стоявшей в комнате с еще тринадцатью такими же обшарпанными кроватками, о четырнадцати горшках в туалете и общих колготках и трусах. И слава Богу. Пусть в твоей жизни все сложится хорошо, Мишута.
4. Аня. Аню, пухленькую, розовую трехлетнюю домашнюю девочку, привели в Дом ребенка родители. Мама и папа. Сытые, хорошо одетые и ухоженные. Они сказали, что им пока негде жить, так что пусть Аня пока у вас перекантуется. Поцеловали ее в щечку и ушли. Аня жила у нас полгода, может, чуть дольше. Она рыдала каждый день, а особенно по вечерам, потому что мама и папа считали своим долгом навещать доченьку, приносить ей шоколадки, целовать в щечку и уходить. И оставлять ее в сиротском приюте, с чужими тетками, которые, даже если бы и хотели быть с ней ласковыми, просто не успевали - кроме Ани, у них были и другие дети, и все требовали ухода, присмотра и внимания. Мы пытались объяснить родителям, что ребенку наплевать на их квартирные сложности (ведь сами-то они вряд ли ночевали на улице), что она скорее перетерпит бытовые неудобства, чем отлучение от родителей, но мама только отмахивалась белой рукой с маникюром, в золотых кольцах, целовала Аню в щечку, говорила капризным голосом: "Ну зачем ребенку мучиться с нами? Пусть здесь, сытая, одетая, режим дня опять же", и уходила. В последний месяц Аня уже не плакала. Глазки ее потухли, она очень плохо ела, не играла с другими детьми, не бежала навстречу родителям, когда они приходили, и ее не приходилось отрывать от них, когда они уходили. "Ну вот, - торжествующе говорила Анина мама, - а вы говорили. Видите, привыкла уже!" Аня начала писаться в колготки и в кроватку и стала сильно коверкать слова. Не знаю, о чем разговаривали с Аниными родителями наши педиатр и старший педагог, но через месяц после появления опасных симптомов недовольная Анина мама, поджимая губы, забрала у нас свою похудевшую дочку. Надеюсь, что мы не опоздали и Аня все-таки сумела восстановиться. Маленькие дети быстро восстанавливаются, у них довольно устойчивая психика. Только их нужно очень любить, а вот тут меня мучают сомнения. Но мы сделали все, что могли.
5. Вова-сорока. Вовины родители были ворами и оба сидели в тюрьме. Вова и сам родился в тюрьме, до года воспитывался в тюремном Доме ребенка, потом его перевели в "штатский" Дом ребенка, не помню уже, в какой именно, а оттуда к нам. Вове было три года, когда он появился у нас. Бойкий, шустрый, энергичный. А у нас начали пропадать вещи. Ложки. Игрушки. Часы у одной воспитательницы. Кошелек у другой. Кольцо у третьей. Как настоящая сорока, Вова тащил все в гнездо - к себе в шкафчик либо под подушку. Сначала мы немного растерялись, потом начали нервно смеяться. Не в том дело, что он воровал у нас - нас было трудно обокрасть, ведь все постоянно на виду. Не нашли сегодня - найдем завтра. Сам факт. Неужели это гены? Вову быстро перевели в детдом, он подходил и по возрасту, и по развитию. Говорят, там он тоже воровал, уже масштабнее. Не знаю, что с ним стало дальше. Вряд ли что-нибудь хорошее, прямо скажем.
6. Танюха. Танюхины родители-алкоголики, лишенные родительских прав, не забывали дочку. Они часто приходили к ней, приносили то яблоко, то дешевую игрушку, то шоколадку. Приходили в основном трезвые - пьяных мы к ней не пускали. Толком не знаю, как звучал закон, но они имели право навещать дочку и общаться с ней, а мы не имели права препятствовать этому общению, только в случае, если они представляли для нее и других детей угрозу. Вот мы пьяных и не пускали. Они это знали и старались перед посещением не пить. Мать обещала, что они скоро совсем завяжут, восстановятся в правах и заберут девочку. Мы соглашались - почему нет? Восстанавливайся и забирай. Они Танюху по-своему любили - и однажды летом украли. Мы гуляли с детьми во дворе - групп много, детей много, мамка воспользовалась общей толпой и тихонько Танюху увела. Мы спохватились не сразу, а когда уже повели детей на ужин. Ох я и перепугалась тогда! Не дай Бог, случится что-нибудь с ребенком - мне тюрьма. Не уследила. Логопед кинулась звонить в милицию…К счастью, фантазия у Танюхиной мамки была не богатая: она решила "побаловать" дочку - покатать ее на автобусе. Вот на третьем круге их с автобуса и сняли. Танюху привезли обратно, а мамаше сделали внушение. Зато потом я следила за ними, "как орлица за орленком". Танюху вместе с другими детьми осенью перевели в детдом. Боюсь, что ее мамка так и не восстановилась в родительских правах…
7. Катя и Наташа. Близняшки Катя и Наташа в свои три года пережили страшную трагедию. Их мама умерла пятыми родами, оставив шестерых детей в возрасте от двенадцати лет до новорожденного младенца. Катя и Наташа, очаровательные, ухоженные, светловолосые домашние девочки, попали к нам, остальных раскидали по другим приютам. Вы думаете, у них не было родственников, кроме мамы? Обязательно были, и семья, как говорили нам приходившие навещать девочек подруги умершей матери, казалась очень дружной и сплоченной. Только куда делась вся дружба со смертью несчастной женщины? Отец, оставив шестерых собственных детей, мгновенно, и месяца после смерти жены не прошло, женился на другой - у нее было двое или трое своих. Про оставшихся сиротами детей он не вспомнил ни разу и близняшек никогда не навещал. По казенным домам детей раздала бабушка - мать умершей женщины. Катя и Наташа ничего не понимали. Их, несчастных девочек, вырвали из привычной обстановки, разлучили с братьями и сестрами, вряд ли они поняли, что мама их умерла и уже никогда за ними не придет. Они жались друг к другу, шарахались от наших шумных, громкоголосых детей, молчали на занятиях и не трогали игрушки. Логопед говорила, что и у нее они почти всегда молчали, лишь изредка жалобными голосами спрашивали, где же их мама. Осиротевших девочек все жалели, старались лишний раз погладить по головке или посадить на руки, но они и нас сторонились - и это неудивительно. Думаю, они все время надеялись, что все сейчас закончится, и они вернутся домой. Бабушка их иногда навещала, всегда в каком-то рванье, громко причитала над ними, называла сиротками и жаловалась нам, что она-де совсем нищая и деточек у себя держать не может, а их так жалко, так жалко. Мы ей сочувствовали - до тех пор, пока я однажды случайно едва не столкнулась с ней в городе. На каблучках, с причесочкой, франтовато одетая. Она заметила меня и метнулась на другую сторону улицы, но это ей не помогло. Когда она явилась к девочкам в следующий раз, моя напарница, женщина суровая, но справедливая, велела бабке заткнуться и прекратить причитать над детьми. "Раз уж вы насрали на собственных внуков, - решительно заявила напарница этой притворщице, - то не рвите им, по крайней мере, сердце. Дайте привыкнуть к жизни, которая их теперь ждет". Бесстыжая бабка что-то начала лопотать про нищету, но напарница отрезала: "Врать не смей, навещать можешь, но расстраивать детей мы тебе не позволим. И жалеть тебя здесь больше никто не будет". И бабка пропала, оставив хорошеньких внучек на полное попечение государства. Постепенно они привыкли к нашей жизни и уже больше не напоминали нам птиц с подрезанными крыльями. А мне до сих пор непонятно - разве так можно? Ведь это ее плоть и кровь. Кстати, у девочек этих и тетки были родные. Появились у нас пару раз - и тоже исчезли, как не существовали вовсе. Катя и Наташа ушли от нас в детдом. Надеюсь, в их жизни все сложилось хорошо. Впрочем, я про всех детей на это надеюсь…
8. Я не помню, как звали этого мальчика, но стыд до сих пор обжигает мне лицо, когда я вспоминаю эту историю. Он был не наш - из ясельной группы, всего девяти месяцев от роду. Мы с ясельниками общались мало, и это мое единственное оправдание. Мама приходила к нему ежедневно - с ярко-рыжими, вызывающе длинными волосами, умело накрашенная, модно одетая, под руку с очень приличным мужчиной в костюме. Она тетешкалась с мальчиком сама, передавала его мужчине, потом они чмокали малыша и уходили. Через месяц я не выдержала и с негодованием высказала напарнице все, что думаю о таких кукушках. И получила в ответ моральную оплеуху, весьма увесистую. Оказывается, эта женщина болела раком. Ей вырезали грудь, но уже пошли метастазы, и жить ей оставалось всего-ничего. Мужчина - не муж ей и не отец ребенка, но он любит ее и готов мальчика усыновить, поэтому она ежедневно приводит его на свидание с ребенком. Они должны привыкнуть друг к другу. Эта пара расписалась, потому что иначе мужчина не смог бы усыновить мальчика. Через несколько месяцев он пришел один… мальчика он забрал.
И это далеко не все дети, которых я помню.
Я уже 15 лет не работаю в Доме ребенка. Деньги из Детского Фонда кончились, пятого воспитателя в группах сократили. Многих детей усыновляют иностранцы. Но казенное заведение по-прежнему не пустует, и воспитатели по-прежнему честно работают там, отдавая брошенным детям свои силы и по мере возможности любовь. А я думаю - остановится ли когда-нибудь этот страшный конвейер, поставляющий туда детей династиями? О, говорили мы, это уже пятый Иванов и шестой Петров. Мы знали свой контингент, потому что матери-алкоголички плодились, как крольчихи, и несли детей по накатанной дорожке в двухэтажный розовый дом в центре города. И сейчас, когда я встречаю бывших коллег, они рассказывают, что ничего не изменилось, и они растят уже восьмого Иванова и десятого Петрова…
Но так хочется надеяться, что однажды розовый дом опустеет, и в нем больше не будет по-казенному пахнуть капустой в коридорах, а воспитатели останутся без работы и переквалифицируются в кого-нибудь другого. Хотя бы и в управдомов…
Я уже писала однажды о своей работе в Доме ребенка. И пусть прошло 15 лет, воспоминания никуда не делись, а некоторые из них до сих пор, как пепел Клааса, стучат в мое сердце. Недавно в ЖЖ уважаемой Домохозяйки опять затронули тему сирот, и я поняла, что нужно бросить работу и написать то, о чем помню, иначе не будет мне покоя.
Я пришла в Дом ребенка на волне поднявшегося в СССР интереса к брошенным, никому, кроме государства не нужным, детям-сиротам. Тогда как раз вошел в силу Детский Фонд Лиханова, и все взгляды обратились на казенные приюты для больших и маленьких обездоленных детей. Вскрывались страшные вещи, происходившие в этих заведениях: избиения, голод, потому что сирот не обкрадывал только очень ленивый, изнасилования и многое другое. Детский Фонд поддерживал детские дома финансово, и в них стали набирать новых людей, с педагогическим образованием, в надежде, что они сумеют переломить сложившуюся практику.
Ничего не могу сказать про остальные приюты, я в них не работала, а только читала то, что печаталось тогда в газетах. Но в Доме ребенка, в котором довелось поработать мне, никаких ужасов и издевательств над детьми не происходило и до этой волны. Там работал давно сложившийся коллектив - да, женщины, да, они грызлись между собой, как паучихи в банке, стремясь получить как можно больше смен и, соответственно, заработать как можно больше денег, но на детях это не отражалось. Мужчина там работал один - главврач. Кстати, там и сейчас главврач мужчина, только уже другой, но это, в общем, к делу отношения не имеет.
У нас очень следили за тем, чтобы дети получали всю положенную им еду, а кормили их - с учетом финансовых вливаний - очень и очень хорошо. Мои ровесники поймут, что я имею в виду, услышав, что детям давали шпроты, апельсины и бананы, даже бутерброды с красной икрой. Мой собственная дочь таких деликатесов не видела, и кто посмеет бросить в меня камень, если я признаюсь, что иногда делила два банана на троих детей, чтобы угостить своего ребенка, зашедшего ко мне в группу после школы? Тем более, что нашим детям было все равно - банан или печенье, и более того, печенье они предпочитали заморским фруктам. Впрочем, я этим не злоупотребляла, честное слово.
И работали мы, как проклятые. Старая гвардия, то есть давно работавшие там воспитатели и медсестры, сопротивлялись нововведениям, как могли. В моем корпусе было четыре группы - две средние и две старшие, по пять воспитателей в каждой, причем каждая пятая была вновь принятой на работу и обязательно с высшим педагогическим образованием, пусть и не дошкольным (тоже странно, правда? Но так уж оно было). Нам, молодым, хотелось, чтобы на каждой группе работали, как положено по штату, две няни, но старые и опытные стояли насмерть, поэтому постоянная няня на все четыре группы была одна - во второй старшей, а в остальных няньки появлялись и тут же исчезали. Съедали их. Воспитателям, работавшим без няни, полагались доплата - санитарские. Вот за эту доплату старые тетки и бились до конца.
Платили нам, между прочим, очень хорошо. Оклад у нас был с надбавкой за работу в сиротском учреждении, вдвойне оплачивались смены в выходные и праздничные дни, сколько-то процентов мы получали за ночные смены (без права сна), ну, и санитарские. Даже я, работая только свои смены - очень редко приходилось заменять заболевшую коллегу - получала больше, чем рабочий на крупном заводе. А уж тетки, пахавшие на две ставки, получали и вовсе ого-го. Правда, ценой собственного здоровья, потому что иногда они не покидали Дом ребенка по двое-трое суток подряд, но их это не волновало. Они к этому за много лет привыкли, и детей маленьких у них давно уже не было, так что наши отказы подмениться сменой всегда вызывали у них бурю негодования. Однако деньги, которые я там ежемесячно получала, хотя и не были лишними, все же приводили меня к модному ныне термину - когнитивный диссонанс. Ибо с одной стороны, за пахоту там мы все же получали слишком мало (кто не верит, может прочитать рассказ "Настоящий страх", я там довольно подробно описываю все то, что входило в наши обязанности), а по сути нам платили за то, что мы растили будущих потенциальных алкоголиков, бомжей, воров, проституток и даже убийц, ибо яблоко от яблоньки, а наследственность у наших деток была та еще. Ведь кто в основном сдавал детей в приюты? Правильно, вот эти самые. Либо сдавали сами, потому что процедура была крайне простой: достаточно было привести ребенка и написать заявление в произвольной форме, типа "денег нет, кормить нечем" (говорят, раньше это было не так легко, но все поменялось после того, как один ребенок зимой чуть не замерз на пороге нашего гостеприимного дома - беспутная мамка привела и бросила его, хорошо, кто-то из персонала вышел и увидел продрогшего малыша), либо их по суду лишали родительских прав, а детей привозили к нам на милицейском воронке. И основной контингент наших деток назывался "социальные сироты", хотя были, конечно, и реальные. Но так мало, что эти случаи можно перечислить по пальцам.
Вот о детках я и хочу рассказать. О тех, кого помню до сих пор.
1. Плисецкая. Не помню, как ее звали, но это неважно, потому что мы ее называли по фамилии знаменитой балерины. Очень уж у нее походка была характерная - она всегда ходила на цыпочках, чуть пошатываясь. Плисецкую привезла милиция, и мы выдирали ее из рук милиционеров с трудом - она, перепуганная до смерти, тихонько завывала и цепко держалась за китель инспектора детской комнаты. Милиция Плисецкую и нашла, точнее, вынесла из запертой квартиры мамашки-алкоголички, куда-то без вести пропавшей. Вызвала милицию бдительная соседка, обратившая внимание, что молодой алкашки не видно уже несколько дней, а ведь у нее ребенок. Дверь взломали, и полумертвую от голода и страха Плисецкую привезли к нам. Ей было три года, но выглядела она на полтора, а то и младше. Худющая, ручки и ножки, как спички, и серые глазищи на лице размером с кулачок. Она не умела есть, ела только хлеб и печенье, запивая их водой. Ложку она, видимо, до нашего приюта в руках не держала никогда, и что такое суп и картофельное пюре, не знала. Первые три месяца мы кормили ее с ложки, силком, а она билась, сопротивлялась и выплевывала суп, кашу, котлеты и яблоки. Зато сразу полюбила компоты и кисели. Разговаривать она тоже не умела, не знала ни одного слова, кроме "блять" - это выговаривала чистенько, а в остальных случаях просто мычала. Еще она до полусмерти боялась ванны, мыла и губки - всякий раз, как мне приходилось ее купать, у нее начиналась истерика. Истерика начиналась и тогда, когда нужно было постричь ей ногти. Мы все были уверены, что она не выживет, и только молились, когда шли на смену: лишь бы не на моей, Господи.
Но Плисецкая выжила, "вылюднела", как говорят у нас в городе, научилась есть сама ложкой, пользоваться горшком, сама одевалась, полюбила щи, с удовольствием забиралась в ванну и заговорила. Вот только походка у нее осталась прежняя - на цыпочках, пошатываясь, и она так и не смирилась с ножницами и расческой. Истерик больше не закатывала, но смотрела дикими глазами, сжимаясь в маленький комочек, и даже, кажется, не дышала.
2. Матвейка. Его звали не Матвеем, но он был так похож на персонажа русских народных сказок - беловолосый, голубоглазый, совершенно очаровательный - что с чьей-то легкой руки его прозвали Матвейкой, так и прижилось. Матвейка тоже был из моей четверки, то есть я его купала и стригла ему ногти. Он был очень славным пареньком, добрым, нежным и покладистым, и его все любили. Матвейку родила юная деревенская девочка, учившаяся у нас в техникуме, оставила в роддоме, не подписав "отказное письмо", и уехала куда-то, а мальчик оказался в приюте. Однажды я поставила его в ванну, чтобы ополоснуть под душем, а из крана внезапно хлынула горячая вода, и я ошпарила Матвейке пальчики на ноге. Мы с напарницей закутали ребенка, и я, рыдая, с ним на руках бегом побежала в городскую больницу, находившуюся прямо через дорогу от нашего заведения. "Ах, из Дома ребенка! - презрительно протянула врач в приемном отделении. - Ничего удивительного, что вы его ошпарили, вам там на детей наплевать". Я не стала с ней спорить, сознавая свою вину, но когда отнесла Матвейку в палату и увидела там "домашних" детей, обваренных супом, чаем, кипятком из чайника и Бог знает, чем еще, поняла, что клеймо "воспитателка из Дома ребенка" - это своего рода способ защиты, ибо чем тогда можно объяснить этих несчастных деток, страдавших куда сильнее нашего казенного Матвейки? Мы ходили к нему каждый день, а, забирая через неделю, услышали от медсестры отделения: "Все бы домашние дети такие были, как ваш сирота". Когда возникла возможность усыновить Матвейку, главврач объявил всесоюзный розыск мамаши, и она с мужем приехала за малышом. Муж-тракторист, она доярка, у них трое своих детей - им не нужен был этот ребенок, а ее муж впервые услышал о нем из письма в сельсовет. Женщина, мечтавшая усыновить Матвейку, валялась у них в ногах. Эту сцену я буду помнить всегда - она умоляла их отдать мальчика ей, и родная мать была готова скинуть эту "обузу", три года не напоминавшую о себе, с плеч долой, но муж был непреклонен: "В селе все знают, что мы поехали за ребенком, так что без него мы вернуться не можем". Не знаю, какая судьба досталась Матвейке в семье родной матери. Хотелось бы надеяться, что не самая печальная.
3. Михуильчик. Именно так мы все называли Мишуту, потому что член у него был…Ох, ребята, и член у него был! Михуильчик был лапочкой - кудрявый, темноволосый, черноглазый, ласковый, умненький и серьезный. Его любили все - его просто нельзя было не любить. Мать отказалась от Михуильчика в роддоме, и все были в шоке, потому что еврейские матери обычно не бросают своих детей. Но Михуильчику повезло - в три года его усыновила славная семья. Он вытянул выигрышный билет. Его несколько раз приводили к нам "на смотрины" - новые родители очень гордились своим сыном. Мы все радовались, встречая серьезного Мишуту с подарками для всей группы, но все-таки посоветовали приемным родителям больше не приводить его в казенный дом. Чем скорее ребенок забудет свое сиротское прошлое, тем лучше для него. Через три года я случайно встретила его с мамой на улице. Он уже собирался в первый класс и напрочь забыл о кроватке, стоявшей в комнате с еще тринадцатью такими же обшарпанными кроватками, о четырнадцати горшках в туалете и общих колготках и трусах. И слава Богу. Пусть в твоей жизни все сложится хорошо, Мишута.
4. Аня. Аню, пухленькую, розовую трехлетнюю домашнюю девочку, привели в Дом ребенка родители. Мама и папа. Сытые, хорошо одетые и ухоженные. Они сказали, что им пока негде жить, так что пусть Аня пока у вас перекантуется. Поцеловали ее в щечку и ушли. Аня жила у нас полгода, может, чуть дольше. Она рыдала каждый день, а особенно по вечерам, потому что мама и папа считали своим долгом навещать доченьку, приносить ей шоколадки, целовать в щечку и уходить. И оставлять ее в сиротском приюте, с чужими тетками, которые, даже если бы и хотели быть с ней ласковыми, просто не успевали - кроме Ани, у них были и другие дети, и все требовали ухода, присмотра и внимания. Мы пытались объяснить родителям, что ребенку наплевать на их квартирные сложности (ведь сами-то они вряд ли ночевали на улице), что она скорее перетерпит бытовые неудобства, чем отлучение от родителей, но мама только отмахивалась белой рукой с маникюром, в золотых кольцах, целовала Аню в щечку, говорила капризным голосом: "Ну зачем ребенку мучиться с нами? Пусть здесь, сытая, одетая, режим дня опять же", и уходила. В последний месяц Аня уже не плакала. Глазки ее потухли, она очень плохо ела, не играла с другими детьми, не бежала навстречу родителям, когда они приходили, и ее не приходилось отрывать от них, когда они уходили. "Ну вот, - торжествующе говорила Анина мама, - а вы говорили. Видите, привыкла уже!" Аня начала писаться в колготки и в кроватку и стала сильно коверкать слова. Не знаю, о чем разговаривали с Аниными родителями наши педиатр и старший педагог, но через месяц после появления опасных симптомов недовольная Анина мама, поджимая губы, забрала у нас свою похудевшую дочку. Надеюсь, что мы не опоздали и Аня все-таки сумела восстановиться. Маленькие дети быстро восстанавливаются, у них довольно устойчивая психика. Только их нужно очень любить, а вот тут меня мучают сомнения. Но мы сделали все, что могли.
5. Вова-сорока. Вовины родители были ворами и оба сидели в тюрьме. Вова и сам родился в тюрьме, до года воспитывался в тюремном Доме ребенка, потом его перевели в "штатский" Дом ребенка, не помню уже, в какой именно, а оттуда к нам. Вове было три года, когда он появился у нас. Бойкий, шустрый, энергичный. А у нас начали пропадать вещи. Ложки. Игрушки. Часы у одной воспитательницы. Кошелек у другой. Кольцо у третьей. Как настоящая сорока, Вова тащил все в гнездо - к себе в шкафчик либо под подушку. Сначала мы немного растерялись, потом начали нервно смеяться. Не в том дело, что он воровал у нас - нас было трудно обокрасть, ведь все постоянно на виду. Не нашли сегодня - найдем завтра. Сам факт. Неужели это гены? Вову быстро перевели в детдом, он подходил и по возрасту, и по развитию. Говорят, там он тоже воровал, уже масштабнее. Не знаю, что с ним стало дальше. Вряд ли что-нибудь хорошее, прямо скажем.
6. Танюха. Танюхины родители-алкоголики, лишенные родительских прав, не забывали дочку. Они часто приходили к ней, приносили то яблоко, то дешевую игрушку, то шоколадку. Приходили в основном трезвые - пьяных мы к ней не пускали. Толком не знаю, как звучал закон, но они имели право навещать дочку и общаться с ней, а мы не имели права препятствовать этому общению, только в случае, если они представляли для нее и других детей угрозу. Вот мы пьяных и не пускали. Они это знали и старались перед посещением не пить. Мать обещала, что они скоро совсем завяжут, восстановятся в правах и заберут девочку. Мы соглашались - почему нет? Восстанавливайся и забирай. Они Танюху по-своему любили - и однажды летом украли. Мы гуляли с детьми во дворе - групп много, детей много, мамка воспользовалась общей толпой и тихонько Танюху увела. Мы спохватились не сразу, а когда уже повели детей на ужин. Ох я и перепугалась тогда! Не дай Бог, случится что-нибудь с ребенком - мне тюрьма. Не уследила. Логопед кинулась звонить в милицию…К счастью, фантазия у Танюхиной мамки была не богатая: она решила "побаловать" дочку - покатать ее на автобусе. Вот на третьем круге их с автобуса и сняли. Танюху привезли обратно, а мамаше сделали внушение. Зато потом я следила за ними, "как орлица за орленком". Танюху вместе с другими детьми осенью перевели в детдом. Боюсь, что ее мамка так и не восстановилась в родительских правах…
7. Катя и Наташа. Близняшки Катя и Наташа в свои три года пережили страшную трагедию. Их мама умерла пятыми родами, оставив шестерых детей в возрасте от двенадцати лет до новорожденного младенца. Катя и Наташа, очаровательные, ухоженные, светловолосые домашние девочки, попали к нам, остальных раскидали по другим приютам. Вы думаете, у них не было родственников, кроме мамы? Обязательно были, и семья, как говорили нам приходившие навещать девочек подруги умершей матери, казалась очень дружной и сплоченной. Только куда делась вся дружба со смертью несчастной женщины? Отец, оставив шестерых собственных детей, мгновенно, и месяца после смерти жены не прошло, женился на другой - у нее было двое или трое своих. Про оставшихся сиротами детей он не вспомнил ни разу и близняшек никогда не навещал. По казенным домам детей раздала бабушка - мать умершей женщины. Катя и Наташа ничего не понимали. Их, несчастных девочек, вырвали из привычной обстановки, разлучили с братьями и сестрами, вряд ли они поняли, что мама их умерла и уже никогда за ними не придет. Они жались друг к другу, шарахались от наших шумных, громкоголосых детей, молчали на занятиях и не трогали игрушки. Логопед говорила, что и у нее они почти всегда молчали, лишь изредка жалобными голосами спрашивали, где же их мама. Осиротевших девочек все жалели, старались лишний раз погладить по головке или посадить на руки, но они и нас сторонились - и это неудивительно. Думаю, они все время надеялись, что все сейчас закончится, и они вернутся домой. Бабушка их иногда навещала, всегда в каком-то рванье, громко причитала над ними, называла сиротками и жаловалась нам, что она-де совсем нищая и деточек у себя держать не может, а их так жалко, так жалко. Мы ей сочувствовали - до тех пор, пока я однажды случайно едва не столкнулась с ней в городе. На каблучках, с причесочкой, франтовато одетая. Она заметила меня и метнулась на другую сторону улицы, но это ей не помогло. Когда она явилась к девочкам в следующий раз, моя напарница, женщина суровая, но справедливая, велела бабке заткнуться и прекратить причитать над детьми. "Раз уж вы насрали на собственных внуков, - решительно заявила напарница этой притворщице, - то не рвите им, по крайней мере, сердце. Дайте привыкнуть к жизни, которая их теперь ждет". Бесстыжая бабка что-то начала лопотать про нищету, но напарница отрезала: "Врать не смей, навещать можешь, но расстраивать детей мы тебе не позволим. И жалеть тебя здесь больше никто не будет". И бабка пропала, оставив хорошеньких внучек на полное попечение государства. Постепенно они привыкли к нашей жизни и уже больше не напоминали нам птиц с подрезанными крыльями. А мне до сих пор непонятно - разве так можно? Ведь это ее плоть и кровь. Кстати, у девочек этих и тетки были родные. Появились у нас пару раз - и тоже исчезли, как не существовали вовсе. Катя и Наташа ушли от нас в детдом. Надеюсь, в их жизни все сложилось хорошо. Впрочем, я про всех детей на это надеюсь…
8. Я не помню, как звали этого мальчика, но стыд до сих пор обжигает мне лицо, когда я вспоминаю эту историю. Он был не наш - из ясельной группы, всего девяти месяцев от роду. Мы с ясельниками общались мало, и это мое единственное оправдание. Мама приходила к нему ежедневно - с ярко-рыжими, вызывающе длинными волосами, умело накрашенная, модно одетая, под руку с очень приличным мужчиной в костюме. Она тетешкалась с мальчиком сама, передавала его мужчине, потом они чмокали малыша и уходили. Через месяц я не выдержала и с негодованием высказала напарнице все, что думаю о таких кукушках. И получила в ответ моральную оплеуху, весьма увесистую. Оказывается, эта женщина болела раком. Ей вырезали грудь, но уже пошли метастазы, и жить ей оставалось всего-ничего. Мужчина - не муж ей и не отец ребенка, но он любит ее и готов мальчика усыновить, поэтому она ежедневно приводит его на свидание с ребенком. Они должны привыкнуть друг к другу. Эта пара расписалась, потому что иначе мужчина не смог бы усыновить мальчика. Через несколько месяцев он пришел один… мальчика он забрал.
И это далеко не все дети, которых я помню.
Я уже 15 лет не работаю в Доме ребенка. Деньги из Детского Фонда кончились, пятого воспитателя в группах сократили. Многих детей усыновляют иностранцы. Но казенное заведение по-прежнему не пустует, и воспитатели по-прежнему честно работают там, отдавая брошенным детям свои силы и по мере возможности любовь. А я думаю - остановится ли когда-нибудь этот страшный конвейер, поставляющий туда детей династиями? О, говорили мы, это уже пятый Иванов и шестой Петров. Мы знали свой контингент, потому что матери-алкоголички плодились, как крольчихи, и несли детей по накатанной дорожке в двухэтажный розовый дом в центре города. И сейчас, когда я встречаю бывших коллег, они рассказывают, что ничего не изменилось, и они растят уже восьмого Иванова и десятого Петрова…
Но так хочется надеяться, что однажды розовый дом опустеет, и в нем больше не будет по-казенному пахнуть капустой в коридорах, а воспитатели останутся без работы и переквалифицируются в кого-нибудь другого. Хотя бы и в управдомов…
Tags: